Москва-Сити Форум | Московский Международный Деловой Центр

МОСКОВСКИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕЛОВОЙ ЦЕНТР | ВПИШИ СЕБЯ В ИСТОРИЮ МОСКВА-СИТИ НА CITYTOWERS.RU

  • Вы не зашли.

Рейтинг темы: 0

| Еще

#1 17-04-2011 08:59:18

Rain
Модератор
Зарегистрирован: 16-05-2008
Сообщений: 1102
Рейтинг :   47 

Война

очень понравился рассказ

Судьба Петергофского Мальчишки

По-разному складывались судьбы людей, которым волею судьбы пришлось оказаться во время войны на оккупированной территории Ленинградской области. Были времена, когда к таким людям относились с подозрением, видя в них едва ли не "предателей". Сегодня мы понимаем: многие тысячи простых беззащитных людей стали жертвами войны. И они совершили свой подвиг: в тяжелейших условиях не только выжили, но и сохранили чувство собственного достоинства. Судьба Льва Петровича Токарева уникальна и в то же время обычна для тысяч мальчишек, чья юность пришлась на страшные военные годы. На его памяти - изгнание из родного Петергофа, голодная жизнь в деревне, потом отправка в Германию, работа на "хозяев", бегство и участие в чешском сопротивлении...

“НИЧЕГО НЕ ОСТАВЛЯТЬ ВРАГУ”
Детство Льва Токарева прошло в Петергофе. "Родился я 9 января 1928 года под Ленинградом, в тихом и уютном городке - в Новом Петергофе, - рассказывает он. - В июне 1941 года я закончил шесть классов и перешел в седьмой, а 22-го началась война. В первые дни войны нам и в страшном сне не могло присниться, что через неполных три месяца войска германского вермахта будут стоять у стен Ленинграда..."
По словам Льва Токарева, первый раз немцы бомбили Петергоф в конце июля 41-го, а вообще он мало подвергался налетам: самолеты с черными крестами проходили мимо, нацеливаясь на Ленинград. "У нас не было практически никакой информации, где находятся немцы, - вспоминает Лев Токарев. - Но предчувствие было нехорошее. Через нас летели немецкие самолеты, а наши корабли били через нас на Ропшинских высотах. С конца августа до середины сентября, когда путь вдоль залива еще не был перерезан немцами, люди стали уезжать из Петергофа в Ленинград. Был приказ: уничтожать хлеб, запасы продовольствия, ничего не оставлять врагу".
Примерно 10-12 сентября, как вспоминает Лев Токарев, в Петергофе появилась кавалькада камуфлированных "эмок" с командующим Ленинградским фронтом Климом Ворошиловым. "Мы оказались рядом и как зачарованные смотрели на нашего кумира, - рассказывает Лев Токарев. - Ворошилов отдавал приказания перегораживать шоссе, строить баррикаду у церкви. И красноармейцы с жителями тотчас же стали тащить туда мебель, мусор и строить баррикады. Однако за два-три дня до прихода немцев в Петергоф в городе уже царило безвластие. Все магазины и склады были открыты, оставшиеся местные жители тащили оттуда все, что хотели".
Фронт обошел Петергоф стороной: непосредственно в Петергофе никаких боев не было. "21 сентября мы слышали сильную стрельбу из района деревни Низино, а в самом Петергофе было достаточно тихо. Только двух убитых красноармейцев я видел у церкви. Немцы пришли в Петергоф утром 22 сентября".
Кстати, вспоминая о тех днях в Петергофе, Лев Токарев обращает внимание на один факт, который подтверждают и многие другие петергофские старожилы: утром того сентябрьского дня 1941 года, когда немецкие войска вошли в Петергоф, Большой дворец уже догорал. А начался пожар дворца накануне, когда немцев в городе еще не было. Кто поджег дворец еще до прихода немцев, до сих пор остается загадкой. Зачем? По всей видимости, во исполнение приказа Сталина "ничего не оставлять врагу".
Жители подозревали в поджоге местного участкового милиционера. Есть еще одна деталь: Лев Токарев рассказывает, что его отец до войны был хорошо знаком с участковым. А буквально накануне пожара дворца он приходил в дом Токаревых и к соседям с просьбой дать ему пустые канистры, а также просил отца помочь ему носить керосин, но тот отказался...

“Я НЕ ВЕРИЛ НЕМЕЦКИМ ГАЗЕТАМ”
"С "новым порядком" мы познакомились сразу же, - рассказывает Лев Токарев. - В первый день оккупации дверь открылась, и на пороге появился немецкий солдат. Был он без оружия, только в руке держал какую-то "штуковину" с деревянной ручкой, похожую на колотушку (позднее я узнал, что это немецкая ручная граната), спросил, есть ли в доме солдаты и коммунисты, прошел по комнатам, заглянул под кровати, подошел к бабушке и резко спросил: "Цукер?" Я сказал бабушке, что солдат спрашивает, где у нас сахар. Я в школе учил немецкий и кое-что понимал. Бабушка грубо ответила: "Скажи этому ироду, что у нас нет для него сахара". Видимо, он точно понял, что сказала бабушка, особенно слово "ирод". Солдат погрозил ей "колотушкой", открыл буфет, нашел сахарницу, высыпал все содержимое в карман своего френча, еще раз погрозил бабушке "колотушкой" и ушел... Вот так состоялось мое первое "знакомство" с германским вермахтом".
Уже через несколько часов после того, как немцы вошли в Петергоф, на столбах и стенах домов появились объявления, что местным жителям под угрозой расстрела надлежало покинуть Петергоф до 12 часов дня 23 сентября.
...И снова - слово Льву Токареву: "Ночью дедушка выкопал в сарае яму, выложил ее досками, и мы перенесли туда посуду, бабушкины иконы - все, что представляло для нас ценность. Даже бочонок с солониной тоже пошел в яму (незадолго до прихода немцев мы забили поросенка)... У нас была большая двухколесная тележка, на нее все и погрузили: все продукты, которые у нас еще были, теплые вещи и кое-что из посуды. Дедушка заколотил окна и двери досками: мол, так надежнее. Бабушка перекрестилась сама, перекрестила нас и дом, и мы влились в колонну покидающих город жителей... Мало у кого были тележки, весь свой скарб люди тащили на себе, шли как обреченные, без стонов и причитаний. Люди еще до конца не поняли, какое горе свалилось на их головы. Они еще не понимали и не думали, что вернутся к своим разграбленным очагам через несколько лет, а многие не вернутся никогда. И чем дальше мы отходили от города, тем страшнее для нас открывалось лицо войны...
В канавах и противотанковых рвах - брошенное оружие, а кое-где трупы еще не погребенных красноармейцев. Попадались и одиночные могилы немецких солдат с березовыми крестами и надетыми на них касками.
На второй день пути мы добрались до небольшой финской деревеньки Хабони примерно в двадцати километрах от Петергофа. Встретили нас не очень приветливо, но все же разрешили занять заброшенную баньку на окраине деревни. Дальше мы идти не могли, решили остановиться здесь. У нас еще была надежда, что все это ненадолго и мы скоро вернемся домой. Боже мой, как мы заблуждались!
Около деревни на колхозных полях было еще много неубранной картошки и других овощей, так что кое-какие запасы мы сделали, но этого было очень мало. Морозы в 1941 году наступили рано, и нам приходилось выдалбливать картошку из мерзлой земли, но и это был не выход из положения. Недалеко от деревни валялось несколько убитых еще в сентябре лошадей. Вырубали мороженое мясо, бабушка по несколько раз переваривала его, и мы это ели. И мы были не одни такие, и на всех не хватало... В ход пошли вещи, которые мы обменивали на продукты, бабушкино обручальное кольцо и серьги. Было еще немного советских денег (в то время они еще были в ходу), но всему приходит конец - продукты и вещи катастрофически "таяли", и настал день, когда менять стало нечего...
Зима 1941-1942 годов была не только морозной, но и снежной. Местных жителей, а заодно и нас, "беженцев", немцы стали выгонять на расчистку дорог от снега. За эту работу нам с дедушкой давали в день на двоих полбуханки хлеба с опилками и немного отрубей. Как-то под Новый год и после, точно не помню, над нашей деревней пролетел советский самолет. Он разбросал листовки для немцев, а для нас - спецвыпуск "Ленинградской правды", в котором сообщалось о крупном разгроме немцев под Москвой. Как же мы были рады этой весточке!..
В хорошую погоду с нашей деревни на ропшинских высотах хорошо были видны купола петергофского собора Петра и Павла, дымы, поднимающиеся над Ленинградом, купол Исаакиевского собора, судостроительная верфь. Немцы в своих газетах на русском языке писали, что ленинградцы уже съели всех кошек и крыс и скоро передохнут все с голоду. Я не верил этому, ведь там в Ленинграде была и моя мама..."

“ВОЙНА ОТНЯЛА У МЕНЯ ВСЕ”
В начале весны 1942 года Льва Токарева забрали на работу в Германию. Он попал в город Райхенбах в Нижней Силезии, где был приобретен "пожилой супружеской четой" и стал работать батраком у них в хозяйстве. Потом работал на заводе, имея на груди знак "восточного рабочего" - OST. Чтобы описать все испытания, выпавшие на долю петергофского подростка, не хватит никакой газетной статьи... В начале 1945 года удалось бежать, а в апреле 1945 года 17-летний Лев Токарев вступил в отряд чешского сопротивления. В нем и закончил войну 15 мая.
"Потом был фильтрационный пункт в 4-м сводном запасном полку под городом Герлитц на реке Нейсе, - вспоминает Лев Токарев. - Там я увидел неприглядную картину, которая напомнила мне сентябрь 1941 года под Петергофом. По послевоенному договору Герлитц отходил к Польше, и поляки выгоняли немцев из города. Колонны женщин, стариков и детей со своим скарбом, погруженным на тележки и велосипеды, понуро шли на запад. Кажется, я должен был радоваться: наконец-то возмездие свершилось! Но я не злорадствовал, а вспомнил себя в 1941 году, и мне просто по-человечески стало их жалко. И все-таки им было легче, чем нам. Война кончилась, и они были на своей родине, а мы почти четыре года были вне закона.
В конце августа 1945 года я вернулся на родину. На месте, где когда-то стоял наш дом, росла густая крапива. Цел был только колодец, березка и клен. И все. Бабушку и дедушку в живых я не застал, и об их судьбе никто ничего не знал. Не осталось и следа от деревни Хабони, где я простился с ними перед угоном в Германию. Говорили, что деревню смело огнем "катюш" во время наступления. Так я до сих пор не знаю о судьбе бабушки и дедушки, где они похоронены и похоронены ли вообще...
В конце 1945 года вернулся отец - оказалось, он был в германском плену. После длительной болезни в возрасте 47 лет он умер от туберкулеза. Маму блокада тоже не обошла стороной: она умерла в возрасте 56 лет. Вот так война отняла у меня, как и у многих миллионов, все - близких, родных, дом. Четырехлетний перерыв в учебе не позволял успешно продолжить ее, а плохо учиться я не хотел и не мог. Надо было начинать все с нуля..."

http://www.peterhof.ru/index.php?m=232&stat=6

Неактивен

 

#2 20-05-2011 04:46:41

она_томичка
Участник
Откуда: Томск
Зарегистрирован: 13-05-2011
Сообщений: 107
Рейтинг :   

Re: Война

Такая печальная история! Читала, а сердце кровью обливалось! В такие моменты думаешь, как же нам повезло, что мы живем во времена, когда нет войны. И это все благодаря нашим предкам, которые прошли эту войну и защитили нашу Родину!


Извините за долгое отсутствие. Была поглощена домашними делами. Теперь снова в строю.

Неактивен

 

#3 27-07-2011 10:24:28

Rain
Модератор
Зарегистрирован: 16-05-2008
Сообщений: 1102
Рейтинг :   47 

Re: Война

Воспоминания коренной жительницы Стрельны, заслуженнного ветерана труда НИИ ЭФА имени Д.А. Ефремова Марии Алексеевны Астаховой. Сейчас она живет в поселке Металлострой, а до войны ее семья проживала на бывшей Монастырской, а ныне Советской улице в Стрельне.

На нашей улице распологались по одну сторону двухэтажные и  одноэтажные деревянные дома, по другую – футбольное поле. Наш маленький дом стоял на изгибе улицы, которая вся утопала в цветах, во дворах были качели, мальчишки поголовно увлекались голубями, строили голубятни и постоянно обменивались между собой красивыми редкими породами птиц. На футбольном поле проводились праздники, маршировали и упражнялись курсанты, играли в футбол. Внизу вдоль берега залива и взрослые, и ребята учились летать на планерах, прыгать с парашютом.

Напротив улицы через шоссе был кинозал, где мы смотрели кино, большинство картин были немые. Звуковое кино демонстрировали в военной школе им. В.В. Куйбышева – так назывался монастырь в период моего детства, а в народе его называли «Вохра». Но смотреть кино в «Вохре» могли только дети военных. Я была там всего несколько раз. Мальчишки с нашей улицы знали все дыры под оградой, поэтому они смотрели все фильмы. Кинозал был расположен в главном храме монастыря. На кладбище работала часовня и мы всегда наблюдали за религиозными ритуалами. Разорена она была в войну. Наша мама взяла там маленькую иконку на деревянной дощечке, которая помогла нам в лихие годы войны и сохранилась до наших дней. Мама была человеком верующим, но в послевоенное время церковь не посещала - говорила: «Теперь всё не то, помолюсь и дома».

До революции она работала на пробочной фабрике, здание которой сохранилось в Стрельне до наших дней, там сегодня жилой дом. Отношение мамы к монахам монастыря осталось для меня непонятным. Например, как-то раз, ещё маленькой я слышала, как она рассказывала кому-то случай: «Сидела я на скамейке у дома, в колыбельке лежала Марийка (так она меня называла), вдруг вижу из ворот монастыря выводят под охраной красноармейцев группу монахов. Проходя мимо нас, один монах отошел от группы и, быстро подойдя, положил узелок в колыбельку, сказав при этом: «Это на счастье ребенку». «Узелок был в неопрятной тряпке, первое желание», - говорила мама, - «было быстро выбросить, но развернув, увидела ценные вещи – золотые украшения. В то время был голод, поэтому все эти вещи поменяли на еду  и спаслись. Позже поблагодарить монаха не удалось, т.к. куда его сослали, было неизвестно». Потом ещё не один раз слышала я этот рассказ – прикинула, что произойти это событие могло в 1930 году,  когда мне ещё не было и года.

Но как бы-то ни было счастливой я была! Мы жили в красивом месте на берегу залива, вокруг парки, дворцы, жили в дружной семье, нас окружали доброжелательные люди. Мне было одиннадцать с половиной лет, как вдруг все рухнуло. 22 июня 1941 года началась война. Завод «Пишмаш», на котором работал мой брат, эвакуировали в Уфу. Поступило распоряжение –  на футбольном поле рыть блиндажи и в них укрываться в случае бомбежки. В первых числах сентября на кладбище привезли целый грузовик убитых в бинтах (видимо, полевой госпиталь). Их без гробов в общей могиле похоронили солдаты. Командир красноармейцев произнес клятву мстить врагам за павших товарищей и они быстро уехали. Мы, ребята, украсили могилу цветами, для меня это была первая братская могила войны. Теперь там стоит памятник «Балтийским морякам павшим за Ленинград 1941-1945».

А 14 сентября 1941 года на нашу Советскую улицу ворвались фашисткие солдаты. Они подходили к блиндажам и требовали выходить, кто не подчинялся приказу – забрасывали гранатами. Арестовали всех молодых мужчин. Постреляли всех собак, мы своего Тобика спрятали. Немцы подкатили орудия к монастырю, но вскоре, убедившись, что там никого нет, без всякой стрельбы заняли его. Портрет В.В. Куйбышева, установленный на главной арке входа в монастырь, был сброшен, и взору открылась прекрасная икона, выполненная мозаикой, она и сейчас выглядит так же, как тогда. Началась оккупация: появились посты, виселицы, распоряжения коменданта: где ходить и когда ходить. На евреев налепили желтые звезды. Пленные по указанию офицеров разбирали гранитную ограду монастыря и грузили на подводы, говорили, что отвозят в Красное Село для отправки в Германию. Наш отец – Алексей Павлович Бритвенков – был убит, а для нас (меня, мамы и сестры)  начался голод.

Шесть месяцев почти без еды. Ночью наша мать ползала под колючей проволокой на капустные поля. Капуста была убрана ещё осенью, однако женщины под обстрелом из-под снега доставали кочерыжки – наш единственный продукт питания. Я с двоюродной сестрой Лилей ходила просить милостыню в немецкую колонию, повезет, если пропустит постовой. Однажды от недомогания я упала у моста и мне показалось, что дорога усыпана корками хлеба, я ползала по снегу и собирала,  набрала целую сумку замершего лошадиного навоза, подняться не смогла. Такой меня и увидела Бунакова – женщина, которая хорошо знала нашего отца по работе. Она привела меня куда-то, напоила горячим кипятком. А на следующий день принесла нам мешочек ржаного зерна, около двух килограммов. Это было чудо! Мы выжили.  Помню, как-то раз прибежал к нам в блиндаж сосед Витя, он принес полную шапку горячего гороха. Мы смеялись, когда он рассказывал о добыче. Немецкий солдат поставил погреть на плитку горох, а сам сел на порог покурить. Витя, зная все ходы в монастыре, влез в окно, вылил горох из котелка в свою шапку и, не потревожив немца, исчез. Много проказ совершали ребята, но кончились они почти все трагично, их всех переловили и расстреляли.

Запомнилась еще одна страшная картина: всё Петергофское шоссе было заграмождено разбитыми машинами. Кругом валялись парики, музейные экспонаты, видимо, из Петергофского дворца. По правую сторону дороги от монастыря до Володарской стояли березовые кресты на могилах только что похороненных немецких солдат. А поле между нашим поселком и Володаркой было сплошь покрыто телами наших солдат. Здесь был смертельный бой. Немцы, захватив Стрельну, Петергоф, вышли на берег Финского залива и остались здесь на 900 дней и ночей. Никому не известные огромные рвы на Волхонском шоссе были заполнены телами умерших от голода и убитых, там же лежит и Лилин отец – Александр Иванович Кириллов. На берег залива часто высаживался десант, слышны были перестрелки.

Однажды в октябре нас, почти раздетых, в сопровождении овчарок, погнали в Володарку. После полугодового мытарства и издевательств нас, уцелевших от голода, в марте 1942 года с вокзала  «Красное село»  вывезли в Германию, по дороге выдали по буханочке хлеба. Люди, наевшись, страдали, а некоторые даже умирали в страшных муках. Мы выжили (наша мама знала, как надо питаться голодаюшему. Знала – не в первый раз голодала). Но как мы выглядели – о, ужас! По пути следования нас обрабатывали от вшей и другой  заразы. Потом выгружали и водили по городам, демострируя, как Лениградцев: «Смотрите, смотрите – это люди из самого культурного города России». «Это не люди, а выносливый и  рабочий скот», - слышала я в свой адрес все годы пленения. Хозяин так и говорил: «Кончится война, возьму на работу только русских». Они были уверенны, что победят.

8 мая 1945 года нас освободила Советская армия. Мы вернулись домой. Но дома нашего не было, не было и всей улицы. Сохранились лишь покареженные здания монастыря. Все уничтожила, покалечила война, она и души наши покалечила. Долго мы освобождались от пережитых ужасов, унижений, надругательств, но издевательство голодом оставило самый глубокий след до сих пор.

Вернуться жить в Стрельну мне было не суждено. Позже, где бы я не была, на общественных началах работала с детьми: рассказывала  о Стрельне и высаживала цветы. Так же, как это делали в моем предвоенном дестве, когда наша улица утопала в цветах. После войны навещать Стрельну было грустно. В отличии от других пригородов, она долго не возрождалась. И вот теперь, через много лет, я снова вижу кругом цветы: у парадных жилых домов, на газонах и в скверах.  В 2009 году хоть я и перемещаюсь на костылях, но смогла приехать на День Стрельны и посетить кладбище, где покоятся мои родные. Среди них – герой войны, Кавалер трех орденов Славы, мой двоюродный брат  Н.С. Андреев.
В день Победы всегда публикуются материалы о войне, где-то идут перезахоронения, где-то – восстановление памятников. В городских газетах о Стрельне нечего нет. Среди памятных мест «Зеленого пояса Славы» Стрельна не обозначена. Сейчас много делается для возрождения поселка. В школе № 421 есть прекрасный музей, ведется большая патриотическая работа. Ребята пишут рефераты, ведут поиск и приглашают на праздники ветеранов. Можно организовать Акцию посадки цветов у братских могил, дать информацию в городские газеты, рассказать всем о нашей Стрельне. Ведь наряду с восстановлением  дореволюционного прошлого должен быть увековечен подвиг нашего народа в Великой Отечественной войне. Чтобы новые поколения знали правдивую историю поселка.

http://www.mo-strelna.ru/bookofmemory4/

Неактивен

 

#4 15-11-2011 16:36:35

Rain
Модератор
Зарегистрирован: 16-05-2008
Сообщений: 1102
Рейтинг :   47 

Re: Война

Начало грузино-абхазских столкновений глазами московских студентов

Летом 1989 года в Сухуми начались волнения на национальной почве, спровоцированные решением грузинских властей открыть в местном университете филиал Тбилисского университета, в котором преподавание велось бы на грузинском языке. Столкновения между абхазами и грузинами, жертвами которых стали несколько человек, за несколько часов поставили на ноги и заставили вооружиться все мужское население тогда еще автономной республики. В отличие от местных жителей, отдыхающие из других районов СССР оказались захвачены происходящими событиями врасплох.

В 1988 году я поступил на первый курс МГУ, а через год, летом 89-го, мы с приятелями поехали в Сухуми, в гости к однокурснику. За несколько месяцев до этого наш однокурсник (его зовут Леон), получил тяжелейшую травму головы в столкновении с компанией подростков в самом центре Москвы; мы вызвали из Сухуми и разместили у себя его родителей, выхаживавших Леона после сложной операции, и когда настали летние каникулы, они позвали нас в Абхазию.

Фирменное кавказское гостеприимство, жаркое лето в приморском городе, неожиданное обилие вина после столичных талонов на алкоголь - все настраивало нас на самый размягченный лад. Мы видели толпы людей в центре Сухуми, знали от наших хозяев, что как раз в это время проходят вступительные экзамены в местный университет и что там идут какие-то споры по поводу грузинских и абхазских абитуриентов, но все эти конфликты были от нас далеки, наши вступительные экзамены давно остались позади, поэтому подробностями мы не интересовались.

Через несколько дней после прибытия Леон с отцом и братом повезли нас на Новый Афон. Знаменитая гора с монастырем и пещерами расположена километрах в тридцати к западу от города, поэтому пока мы туда добрались, пока взбирались на гору и бродили по ней, времени прошло много. Была уже вторая половина дня, когда мы спустились вниз. И тут же поняли, что что-то случилось.

По дороге вдоль берега в сторону Сухуми шел нескончаемый поток легковых машин. У подножия Нового Афона царила напряженная суета. Отец Леона переговорил по-абхазски с кем-то, кто был в курсе дела, и, повернувшись к нам, произнес: "В Сухуми - резня".

Слышать это было крайне странно, потому что ничто, как нам казалось, не предвещало. Наши абхазские хозяева быстро нашли знакомых и уехали в их машине, извинившись перед нами и сославшись на то, что там остались их родные. Здесь, в Новом Афоне, заверили они нас, нам ничего не угрожает и к вечеру мы сможем добраться до города на автобусе или попутках.

Нас было четверо, поэтому мы дождались автобуса. Он еле полз в потоке машин, все тянувшихся и тянувшихся из западной части Абхазии в Сухуми. В автобусе в основном были женщины, мужчина сидел всего один, он вез маленького ребенка. В середине пути вдруг вспыхнула ссора: оказалось, что мужчина был единственным грузином среди абхазских женщин. Дело дошло было до рукопашной, но драка сама собой быстро прекратилась: мужчина главным образом закрывал собой мальчика лет семи, а женщинам в узком проходе нападать со всех сторон было неудобно. В целом, стычка закончилась мирно - это было самое начало межнационального конфликта, и никто еще не был озлоблен до зверства.

По прибытии в Сухуми выяснилось, что автостанция находится в западной части города, а нам надо было в восточную. Уже настал вечер, стемнело, и мы решили идти пешком. Дорогу толком мы не знали, но Сухуми - город небольшой, к тому же расположенный у моря. Поэтому маршрут наметился сам собой - надо спуститься к морю, решили мы, и идти вдоль побережья, пока не начнутся знакомые места.

Мы двинулись в путь, и вскоре нам навстречу стали попадаться люди с детьми на руках, которые спрашивали, не стреляют ли там, откуда мы идем. Если поначалу, по молодости и глупости, мы не воспринимали происходящее как реально опасную ситуацию, то чем дальше мы шли, тем больше убеждались, что происходит что-то по-настоящему необычное. Выйдя на улицу Ленина, ведущую к морю, мы попали как будто бы в центр первомайской демонстрации: несмотря на позднее время, улица была ярко освещена и буквально запружена народом. Там были и мужчины, и женщины, в основном молодые, все были очень возбуждены, громко говорили по-абхазски. На нас обращали внимание, спрашивали, куда мы направляемся, давали противоречивые советы, в частности, сообщили, что там сейчас идет бой. Выстрелы действительно время от времени были слышны где-то вдалеке, но кто, где и в кого стрелял, было совершенно неясно, в том числе и нашим собеседникам на улице.

Наш поход по вечернему Сухуми прервался в центре улицы Ленина, возле отделения милиции. Увидев четырех "туристов", к нам шагнул усатый милиционер и сказал, что дальше идти опасно. Он завел нас в отделение, во дворе которого мы и провели большую часть ночи. Что в это время происходило снаружи, мы не видели, зато все слышали. Ближе к полуночи стрельба усилилась и приблизилась, за забором то и дело нарастал и спадал угрожающий вой и свист толпы, а милиционеры несколько раз выскакивали из внутреннего здания во двор, готовясь отражать штурм отделения - они руками толкали к воротам УАЗик, суетились, громко по-русски и по-абхазски отдавали приказания, но в целом было видно, что все растеряны и никто не знает, что делать и что вообще происходит.

Ситуация усугублялась тем, что тут же, в этом же дворе, сидели двадцать или тридцать вооруженных милиционеров - грузин. Видимо, предчувствуя, что обстановка накаляется, местное УВД решено было усилить прикомандированными сотрудниками. Сухуми, напомню, в то время был центром автономной республики в составе Грузинской ССР, поэтому неудивительно, что эти сотрудники оказались грузинами.

Они мрачно сидели на корточках, сжимая в руках автоматы, смотрели в землю и на энергичные призывы абхазских милиционеров вмешаться в происходящее вяло отвечали, что подчиняются только приказам из Тбилиси.

Поскольку друг с другом они переговаривались по-русски, эту часть происходящего мы поняли. В ту первую ночь стрелять друг в друга они еще не были готовы, к тому же им в равной степени угрожала толпа за воротами, которая, судя по всему, хотела добраться до оружейной комнаты.

Впрочем, гражданские люди с оружием вскоре стали появляться и в нашем дворе. Их называли "афганцами" - судя по всему, это были ветераны Афганской войны, которым местные милиционеры доверяли и поэтому позволили вооружиться. Вскоре вой за воротами стих - основная толпа переместилась куда-то в сторону городского парка. Время от времени где-то вспыхивала и учащалась стрельба, слышались крики. "Афганцы" - именно они могли покидать отделение и выходить в город, милиционеры на это не решались - приносили самые разнообразные слухи о том, что творится в городе. В частности, какое-то время развивался сюжет про грузинского снайпера, якобы засевшего в каком-то КамАЗе - один из "афганцев" вернулся, прыгая на одной ноге (во вторую он был ранен), и "афганцы" отправились выкуривать стрелявшего.

Впрочем, ближе к утру все стало затихать. Часов в пять прямо во двор отделения заехал микроавтобус, который, как и нас, завернули милиционеры - в автобусе ехали люди со свадьбы, проходившей днем где-то в горах, еще ничего не знавшие о том, что творится в городе. К шести утра из отделения выпустили всех, кто накопился там за ночь, и мы продолжили свой путь.

На улицах уже никого не было, и не верилось, что несколько часов назад тут кипели такие страсти. Впрочем, по-настоящему большая лужа крови на мостовой, попавшаяся нам на пути, быстро разуверила нас в обратном. Уже на рассвете мы добрались до места, никого больше не встретив. Там нас ждали, уже не зная, что думать. В том районе, за санаторием Министерства обороны, действительно ночью много стреляли, но дома были целы, пожары не начались и местные обыватели пока отделались испугом. Леон и его семья предлагали нам остаться у них и переждать беспорядки, но в целом уже было ясно, что летний отдых, а с ним и мирная жизнь, закончились, началась война, к которой мы не имеем никакого отношения, и наше присутствие будет всем в тягость. Поэтому позже тем же утром мы решили выбираться из Сухуми и, собрав вещи и попрощавшись с нашими хозяевами, двинулись на вокзал.

При дневном свете Сухуми выглядел как обычно, но людей на улицах почти не было, и, что поразило меня тогда, не было и представителей власти. Возле какого-то административного здания в центре стоял пустой БТР, еще где-то виднелись одинокие патрули (собранные из городских участковых или кого-то в этом роде - каски и бронежилеты сидели на них крайне неуклюже). Отделение, предоставившее нам приют на ночь, осталось где-то в стороне, возможно, там милиционеров было больше.

Но в целом было очевидно, что город разом остался без защиты и управления, а милиционеры в лучшем случае защищают только самих себя.

Придя на вокзал, мы быстро убедились, что по железной дороге нам не выбраться. Все вокруг было забито такими же отдыхающими, как и мы, которые стянулись сюда в надежде выбраться за пределы Абхазии. Но никаких поездов (и билетов) не предвиделось, ходили слухи, что железная дорога в сторону Адлера не то разобрана, не то взорвана (слухи, кстати, вообще ходили самые разнообразные - вплоть до того, что на узкую полоску западного побережья Абхазии с гор вот-вот спустятся дикие и очень опасные сваны). Так как мы не были обременены вещами, нас было четверо, и все происходящее поддерживало в нас возбуждение, требовавшее выхода, идею сидеть на вокзале и ждать, чем все это закончится, мы сходу отвергли. Выйдя на западную окраину Сухуми, мы зашагали в сторону Нового Афона, откуда приехали накануне.

До границы с РСФСР от Сухуми примерно 150 километров, но дойти пешком нам удалось лишь до ближайшего села. На окраине его нас остановил милицейский патруль - на этот раз уже не абхазский, а русский (один из милиционеров вообще был якутом). Они все были атлетического сложения, хорошо вооружены и одеты в странную серую форму. Нам они назвались омоновцами - тогда мы еще не знали этого названия и смотрели на них как на диковину. Узнав, куда мы идем, офицер распорядился посадить нас в любую попутную машину в сторону России.

Село, в котором мы оказались, было ближайшим к Сухуми, и в задачу милиционеров входила проверка всего проходившего через него автотранспорта. Милиционеры искали оружие, но вместе с ними на дороге дежурили абхазские женщины, намеревавшиеся не допустить в Сухуми грузин из западной части республики. Видимо, понимая это, грузинские автомобили, досмотренные таким же, как наш, патрулем на въезде, пытались проскочить село без остановки. Одной машине не удалось это сделать, ее заблокировали посреди дороги, и пока омоновцы успели подбежать и растолкать окруживших автомобиль женщин, его пассажирам крепко досталось. Вслед одной из машин, не остановившейся ни перед постом на въезде в село, ни перед нашим, омоновцы открыли огонь из автоматов.

Я впервые видел, чтобы кто-то стрелял в сторону живых людей, и это тоже было чрезвычайно необычно; впрочем, стреляли, видимо, не на поражение - автомобиль прибавил ход и скрылся за поворотом.

Но все эти машины - и абхазские, и грузинские - шли в Сухуми, а оттуда не возвращался никто. Наконец, спустя пару часов ожидания, из-за поворота показался КамАЗ с кузовом-шаландой и таким же прицепом. Его водитель-сочинец работал в каком-то строительном управлении и возил из Сочи в Сухуми стройматериалы. Обратно он ехал пустым и согласился довезти нас до Адлера. Но в кабину он взял лишь двоих, а еще двоим пришлось лезть в кузов шаланды. Мы с приятелем легли на дно прицепа так, чтобы не показываться над низким бортом, и КамАЗ тронулся в путь.

На подъезде к Новому Афону за нами началась погоня, и в самом селении КамАЗ остановила толпа вооруженных чем попало людей и сгрудившиеся легковые автомобили. Оказывается, с какой-то наблюдательной вышки заметили двух человек, укрывающихся в кузове, и решили, что хитрые грузины, рассчитывая на эффект неожиданности, решили таким образом прорваться не в сторону Грузии, а в сторону России. Нас всех, включая водителя, высадили и прижали к борту. Человек с дробовиком, стоявший ближе всех ко мне и распространявший вокруг крепкий запах самогона, ткнул в меня пальцем и заявил: "Я тебя узнал". К счастью, повторю, настоящей войны еще не было, все еще помнили про необходимость сначала разбираться, а только потом стрелять. Откуда-то из толпы появился человек в милицейской форме, спросивший у нас документы. Несмотря на форму, было понятно, что он этой толпой не руководит, а лишь придает ей некий вид легитимности. Московские студенческие билеты и русские фамилии немного охладили общий пыл, и нам позволили ехать дальше, но предупредили, чтобы все сидели в кабине: по человеку в кузове, сказали они, без всяких разбирательств могут открыть огонь.

Всю дальнейшую дорогу мы провели, сидя друг на друге в кабине КамАЗа. От Нового Афона до границы мы ехали целый день, потому что трасса была перегорожена в каждом встречном населенном пункте, везде нас встречали вооруженные люди, останавливавшие все проходившие мимо машины. За день мы миновали несколько десятков таких импровизированных блок-постов. На одних царил строгий военный порядок, на других - полный разброд. Где-то нам сразу велели проезжать дальше, где-то высаживали и спрашивали документы, несколько раз обыскивали. В целом к нам относились хоть и снисходительно, но доброжелательно. "А, туристы, - говорил очередной "партизан", проверяя у нас документы. - Ну как отдохнули?"

В конце концов остановки и проверки стали настолько рутинными, что не вызывали уже ни волнения, ни интереса. Некоторое оживление наступило лишь вечером в Гаграх, где опять была какая-то стрельба и массовое передвижение вооруженных мужчин. Но мы уже так устали, что хотели одного - поскорее миновать границу. Когда это наконец произошло и мы попали сначала в Адлер, а позже и в Сочи, на железнодорожном вокзале застали примерно ту же картинку, какую оставили в Сухуми - отсутствие поездов в сторону Абхазии и полное недоумение пассажиров, которым никто ничего не сообщал, так что нам пришлось рассказывать окружающим, что происходит по ту сторону границы.

Помню, что больше всего в течение этой поездки по охваченной волнением Абхазии меня поразили две вещи. Во-первых, пестрое разнообразие оружия в руках у ополченцев, выставивших блок-посты на трассе. Если нечасто попадавшиеся "калашниковы" явно принадлежали сотрудникам силовых органов, снявшим форму, а дробовики и прочее охотничье оружие было извлечено из домашних запасов, то откуда в первый же день волнений взялись десятки, если не сотни винтовок Мосина и автоматов ППШ, не говоря про спортивные ТОЗы - один бог знает. И второе:

Все мужское население западной части Абхазии оказалось поставлено под ружье буквально за одну ночь.

Было очевидно, что никакого центрального командования у этих разрозненных очагов сопротивления не было. За исключением абхазского милиционера, проверявшего у нас документы в Новом Афоне, людей в форме я, кажется, не видел больше вплоть до самого Адлера. Тем не менее десятки человек в каждом селении готовы были проверять каждую проезжавшую мимо машину и вообще действовали более или менее слаженно. Вчера еще мирная и доброжелательная республика за одну ночь превратилась в ощетинившуюся штыками крепость. Какое сарафанное радио подняло их всех на ноги, я не знаю до сих пор.

http://1991.lenta.ru/1991/10/05/#music

особо видео впечатлило

Неактивен

 

Board footer

Связаться Twitter Динамика

© 2007—2013 citytowers.ru